Сталинград
Какими они были, фашисты…
орфография и пунктуация автора сохранены
Румыны

Они ворвались в наш домик, где собрались несколько семей, чтобы не так страшно было переживать эти страшные дни и ночи; когда ложишься спать при наших, а просыпаешься от воя бомб и разрывов снарядов – уже с фашистами.

Их было четверо, невидимых в ночи. Один освещал всех по очереди, два других кого-то искали, четвертый стоял у двери. И, вдруг, я услышала крик полный ужаса, это кричала мать девушки в противоположном углу, где она спала со своей, уже взрослой дочерью. А потом, горький плачь-мольбы – пожалейте меня, пожалейте, и незнакомый угрожающий крик. Потом тишина…

И тут я в одблеске ракеты, которая осветила нашу лачугу я увидела встающую со своей постели мою Бабушку с перекошенным от ярости лицом, с поднятой саперной лопаткой.

Даже не знаю откуда она ее взяла. Она бросилась в тот угол, где еще кричала девушка отбиваясь от насильника, да стоя на коленях с поднятыми вверх руками – рыдала ее мать.

Раздался грозный голос Бабушки – Так значит вот какой Гитлер-освободитель, значит русский солдат не хорошь, а немецкий – хорошь – завязалась борьба…

Не знаю, чтобы было с нами со всеми в ту ночь, еслибы не свист того, что стоял у дверей. Все четверо исчезли, а утром снова наше село освободили НАШИ. При этом, я какимто мелким осколочком была ранена в нос – море крови, с тех пор у меня одна ноздря рваная. Тогда же были убиты два румына, которые гонялись за поросенком. Во дворе разорвался снаряд.


Цыплята…

Наше село опять заняли немцы. А наши воюют под стенамиСталинграда… Мы с Бабушкой ходили в поле за колосками. Уже на подходе к дому, меня схватил за руку немец, я вырвалась. Бабушка тянула меня за одну руку, немец за другую и что-то спокойно говорил на немецком. Мы поняли только одно слово «курка». Колоски рассыпались, а мы поплелись туда, куда он нас вел…

Оказывается криминала не было. Он привел нас на полевую кухню. В тазике лежала гора цыплят. Около часа мы с Бабушкой ощипывали с них перья.

Потом он подвел нас к палатке, рядом стояли носилки. На них, лицом вниз, лежал наш солдат, он был ранен в ягодицу.

Санитар отодрал темно-красные, засохшие тряпки. Открылась гнойная рана, в которой копошились белые черви. Нам дали пинцеты и мы вытаскивали червей из раны, бросая их в банку с мазутом. Он не стонал и не шевелился, он был жив. Лица я не видела, но запомнилась копна рыжих кудрей на голове.

Лиш много лет спустя, вспоминая этот эпизод, я поняла, что это был перебежчик, которого подстрелили Наши.


Сапог.

Котельниково. На станции горят составы с просом. Мы с подружкой, как и многие с бидончиками, вскарапкались в потухающий вагон. Дымило, догорало просо.

Разгребая сверху гарь, мы добрались до несгоревших зерен и насыпали в наши бидончики, т.к. много мы не смогли унести, сходили 2 раза, а на третий… В наш вагон влезли 2 огромных немца. Все успели соскочить, а я на всю жизнь запомнила немецкий огромный сапог. Он ударил им меня в грудь… Очнулась я на земле, засыпанная полусгоревшим просом, а рядом, на коленях плачет моя мама… С тех пор левая ключица выпирает над грудью.

Столько лет прошло, а я отчетливо помню не немца, нет, а огромный кованый сапог…


Опять румыны…

Он явился в нашу землянку утром. Молодой, красивый щеголевато одетый. В доблеска начищенных ботинках, из под которых выглядывали белые носки. Говорил он на чистом русском языке. Просил на неделю пустить на постой его солдат.

Хатка была маленькая. Стояли две кровати – на одной спали мы с мамой, на другой бабушка. На удивление, нас с кроватей не согнали, а притащили плащ-палатки и спали на земляном полу. Шесть человек, еще мальчишки. Днем их не было, а на ночь они приходили. Перед сном становились на камни и молились. Одного из них Бабушка назвала Батюшкой. т.к. он дольше всех молился. Щеголь являлся утром и куда-то их уводил. По их разговорам, в которых все чаще и чаще звучало слово Сталинград, я поняла, тчо поедут они туда.

Иногда Щеголь затевал с мамой разговор о преимуществе капиталистического строя над социалистическим. Мама что-то доказывала ему. Вспоминали Маркса, Ленина. Мы с Бабушкой боялись, что она договорится до того, что нас всех расстреляют, но все обошлось, а через неделю они уехали в Сталинград, а их командир в начищенных ботинках и белых носках казался мне смешным – он боялся дождя. Уходя, он подарил нам свою фотографию.

А по ночам, в одно и тоже время гудел тяжелый транспортный немецкий самолет. Мы все знали куда он летит – в Сталинград.


Герман.

После румын явился в нашу землянку немец – толстый, неуклюжий. Подъехал он на легковой машине. По русски не бум бум. Но мы поняли, что зовут его Герман, что он возит какую-то «шишку», слово – Сталинград. Потом он притащил соломы бросил ее возле печки, накрыл плащ-палаткой и лег спать.

Не помню сколько ночей он у нас ночевал, а утром уезжал куда-то. Вечером, возвращаясь отдавал Бабушке кирпичик хлеба черного и банку колбасы. Из всех тез ночей, что он у нас ночевал, мы почти не общались. Мне запомнился последний вечер. Он сел возле печки с пачкой писем; долго их перечитывал, плакал. Потом показал мне фотографию, на которой изображон маленький аккуратный домик, у калитки стояла худенькая женщина с ребенком на руках, а рядом стоял мальчик лет 6-ти.

В этот вечер он все сжег. А утром уехал. Сталинград, Сталинград, только это и услышали мы…


Комендант мельницы.

Весна… Сколько я себя помню в те годы, мне все время хотелось есть. У Бабушки опухли ноги, мама стала похожа на скелет. Я ходила в степь, разыскивала суслиные норки, они были такие кругленькие. Собирала по лужам талую воду и…

Это было страшно и больно. Мама с Бабушкой отказались, а я их ела.

Однажды кто-то рассказал нам, что на мельнице заправляет помолом немец – добрый человек. Мы с Бабушкой взяли две наволочки от подушек и пошли на мельницу. По дороге нас обогнал высокий худой немец в больших очках с черной оправой, с тросточкой в руках. Он слегка прихрамывал. Как и мы, он шел к мельнице.

У самой мельницы он оглянулся. По описанию, это был он, комендант. Я толкнула Бабушку в бок. Она ускорила шаг. Он остановился. Сквозь стекла оков на нее смотрели добрые серые глаза.

Бабушка показала на рот и сказала – кушать, кушать. Он сделал пригласительный жест рукой и мы вошли в здание мельницы. Там все грохотало, стояли лари с мукой. Он сказал жит, жит – это значит мука ржаная. Подозвал немца, что-то ему сказа и ушел, а потом подвел нас к ящику с мукой.

Мы недолго думая насыпали муки в свою тару и еле дотащили домой. Эта мука помогла дождаться Наших.


Послевоенные встречи…

45 год – Победа!
Мы с Бабушкой в Сталинграде. Живем в Бекетовке по улице Дубовая, с ее сыном уволенным из армии по ранению. Он работал в «Сталинградской правде» спец.кором. Это Максимов Павел Петрович.

Мама уехала на Украину откуда ей пришел вызов – работа по специальности.

Бабушка занималась домохозяйством, а я, вместе со сверстниками целыми днями моталась по разрушенному городу. Залазили в подбитые танки, которыми было занято большое пространство вдоль железной дороги.

У меня даже был большой бинокль. Однажды, стоя в очереди за комерческим хлебом, возле ларька я увидела человека с костылем, в серой шинели без хлястика. Он просил помощи инвалиду войны. В руках у него была кружка, куда люди бросали деньги.

Я обратила внимание на его голову, он был без шапки – рыжие, спутанные, давно не мытые кудри; рыжая щетина на лице. Это оказался он, тот самый солдат раненный в ягодицу, из которой мы с Бабушкой в августе 42-го вытаскивали червей. Выжил…

В один из дней мы с Бабушкой пошли на вокзал, чтобы узнать, как доехать до г. Жданова, теперь Мариуполь. По дороге купили две буханки комерческого хлеба. У привокзальной площади, там откуда теперь отправляются автобусы на Москву, за изгородью толпилось несколько сот пленных немцев. Когда мы проходили мимо, я вдруг услышала – кушать, кушать… Через решотку на нас смотрели знакомые, добрые, измученные серые глаза из под черной оправы очков. Это был он – комендант Котельниковской мельницы.

Бабушка подошла к нашему солдату, охраняющему немцев, что-то сказала и отдала обе буханки хлеба, а он передал их коменданту. Он взял хлеб, повернулся к нам спиной, плечи его вздрагивали – комендант плакал…

Такими были мои детские встречи с фашистами. Мне 80 лет, а помню я все это как будто-бы это было вчера…


Максимова Ольга, 1941-1945 годы

P.S.: Может быть я не то написала – нет героизма, но я помню еще как хоронили в Котельниково наших замученных партизан, среди которых был паренек Миша Романов.

Помню как шли эшелоны с нашими победителями, а когда останавливались – мы с подругами дарили им тюльпаны, нарваные в степи и продавали воду со льдом – 1 рубль от пуза…

Как все время невыносимо есть хотелось, как я собиралась в школу и из противотанкового запала делала ручку, а он взорвался в моих руках отодвинув школу.

Как посадили в тюрьму на 3 месяца маму за опоздание на работу на 10 мин. Свое любимое платье из плащ-палатки…