Сталинград
Один день рядового разведки
Из серии "Короткие рассказы о войне"
Осень 1942 года. Мы ведем бои в пригородах Сталинграда. Немцы штурмуют кварталы города. Задача нашей стрелковой дивизии — прорваться на помощь к своим или наступательными действиями оттянуть на себя часть немецких сил из тех, что пытаются взять город. Противник упорно сопротивляется, и нам удается решать только вторую задачу.

Вот уже шесть месяцев, как я не держал в руках штурвал самолета. Последние полеты выполнил еще весной в одном из городов Северного Урала. И сейчас, наблюдая редкие воздушные бои наших истребителей с «мессершмиттами» и ежедневные изнуряющие бомбежки немецких самолетов, я чувствую, ощущаю, повторяю действия пилотов, выполняющих маневры — все: тело, руки, ноги, глаза еще не утратили естественного единения с самолетом. Еще не потеряно желание летать, владеть этой удивительной машиной, воевать с ее помощью.

Ожидание возвращения меня не покидает. Все, что случилось, должно пройти — в авиацию я обязательно вернусь! А сейчас пока у меня — автомат ППШ, пистолет системы «наган», финский нож, и иногда, если нужно, беру с собой ручные гранаты Ф-1.

Нас в разведроте после двух месяцев боев осталось пять человек из ста тринадцати, прибывших на этот участок фронта. Я назначен помощником командира взвода. Сейчас в роте не осталось ни одного рядового бойца. В роте теперь — командир роты, комиссар, командир взвода, его помощник в моем лице и старшина, ведающий имуществом, хозяйством и снабжением.
И двадцать пять из нас выбрали дивизионную разведроту. Это как-то сочеталось с нашим молодым романтизмом опасной военной профессии летчиков. Ну что же делать — не летчики, так пока разведчики!
Нетрудно представить себе имущество пятерых мужчин, постоянно кочующих и не имеющих даже землянки: три вещмешка, пять солдатских котелков, пять алюминиевых ложек и пять шинелей. Спать в летнем обмундировании на земле, в траншее или в недорытом окопе стало холодно, поэтому весь этот скарб таскаем за собой.

Впятером вести работу за сто тринадцать человек ох как трудно! Мы похудели, истощились до невозможности, выбиваемся из сил. А командованию — давай сведения о противнике, добывай «языка», веди наблюдения перед фронтом всей дивизии, а это — несколько километров. Пополнения нет не только нам, но и полкам, которые тоже понесли огромные потери.

Мы работаем, как единая боевая группа — все пятеро, и считаемся в таком составе отдельной мотострелковой разведывательной ротой.

Наша дивизия спешно формировалась на Урале в апреле-мае 1942 года, когда немцы уже начали свое обещанное весенне-летнее наступление на Кавказ и к берегам Волги. Нужно было буквально спасать страну. Подбирали все возможные резервы, собирая силы для противостояния мощному наступлению германской военной машины. Подметали все. Попали под эту метелку и мы — молодые летчики, только что окончившие школу военных пилотов.

Авиационные полки молодежь не брали: для нее не хватало самолетов. И нас сто человек — молодых, еще не очень оперившихся, но уже прикипевших душой и телом к летному делу — в одночасье откомандировывают в стрелковую дивизию, в пехоту. Вот это попали! Но в качестве привилегии нам дали право выбирать любое подразделение. И двадцать пять из нас выбрали дивизионную разведроту. Это как-то сочеталось с нашим молодым романтизмом опасной военной профессии летчиков. Ну что же делать — не летчики, так пока разведчики!
Поначалу думали, что это недоразумение, что высшее командование разберется и мы скоро вернемся в авиацию. Но потом стало ясно, что путь обратно возможен лишь после ранения или в результате каких-то немыслимых, счастливо сложившихся обстоятельств.

Вот такое обстоятельство судьба подбросила мне именно тогда, когда нас в роте осталось пятеро. Из двадцати пяти моих товарищей по авиации я остался один, последний! В этот момент и появился случай вернуться в авиацию.

А дело было так. Из штаба дивизии потребовали прислать человека, хорошо знающего участок, где она ведет бои. Направили меня. Прибыл, представился, осмотрелся. Гляжу — не чудо ли? Передо мной два офицера авиации: подполковник и майор. Оба в кожаных регланах, в фуражках с голубыми околышами, кокарды с крылышками.

От пехотных командиров прибывшие летчики отличались более свободной манерой держаться, некоторой мешковатостью фигур. Среди офицеров штаба они казались вроде бы праздничными: их одежда не носила следов постоянного соприкосновения с землей, травой, выгоревшим хлебным полем, окопным бытом. От них не пахло полынью, терпким запахом которой нам, разведчикам, вдосталь пришлось надышаться в ту осень.

Для меня эти двое были посланцами того небесного мира, куда я так рвался. Конечно, там тоже был тяжелый, с потерями и горечью, боевой труд — летчиков, механиков, руководителей полетов, но были полеты и та среда, из которой я совсем недавно выпал.

Я стоял как зачарованный. Неужели они приехали забрать, вернуть в авиацию тех, кто еще не погиб или не выбыл по ранению? Что же они приехали так поздно! Нас осталось так мало — во всей дивизии, может быть, несколько человек.

Но когда я выслушал задание, стало ясно, что приехали не за нами, не за мною. Скорее всего, они даже не знали, что в дивизии есть молодые люди, специально подготовленные для летной работы. Командование дивизии или забыло об этом, или побоялось, что лишится так нужных им тогда людей: дивизия несла такие потери, что счет шел на сотни и даже десятки человек.
Не стану живописать, что было вокруг, что попадалось на нашем пути. Скажу лишь, что спутники мои заметно погрустнели, стали осторожнее, молчаливее.
Мое задание сводилось к тому, чтобы подыскать прибывшим офицерам достаточно безопасное место, откуда они могли бы видеть наш передний край, позиции противника и как можно больше воздушного пространства. При них была портативная радиостанция — они должны были выяснить, как можно с земли по радио руководить действиями нашей авиации в непосредственной близости от противника. Этот способ существенно повышал эффективность взаимодействия наземных частей и авиации и только начинал осваиваться.

За два месяца ни мы, ни немцы не позволили друг другу существенно изменить конфигурацию позиций, что так дорого стоило обеим сторонам. В результате участок практически не изменился. Я его исходил, избегал, исползал и хорошо знал расположение подразделений и, что было особенно важно, рельеф местности и ориентиры, которых в степной части пригорода Сталинграда было мало. А разведчикам они очень нужны для безошибочного движения, особенно ночью, выбора места для наблюдательных пунктов и предоставления командованию достоверных сведений о местонахождении объектов противника.

Учитывая характер задачи, стоящей перед офицерами авиации, мне было нетрудно выбрать место, где они могли бы расположиться с рацией.

Мы пошли. Было около полудня. Небо закрыто высокой сплошной облачностью, день светлый, но сероватый, безветренный и тихий.

Обстановка на участке дивизии в этот день была удивительно спокойной. Слышны только отдельные разрывы мин, редкие артиллерийские выстрелы, ленивые пулеметные и автоматные очереди.

Но поле боя есть поле боя. Когда идут затяжные бои, сил и времени на уборку их «результатов» не остается. В затишье же, а сегодня странное затишье, все выглядит особенно скорбно. Не стану живописать, что было вокруг, что попадалось на нашем пути. Скажу лишь, что спутники мои заметно погрустнели, стали осторожнее, молчаливее.
Будь осторожен — мы выходим на открытую местность. До немцев метров двести пятьдесят — триста. Для снайпера достаточно.
Днем наши позиции хорошо просматриваются: немецкие снайперы и минометчики караулят и отслеживают передвижение отдельных солдат и тем более небольших групп, таких как наша. В один из первых дней, когда наши войска заняли этот участок, немецкий снайпер застрелил заместителя командира разведроты, вместе с которым мы вели наблюдение и искали огневые точки противника. Под подбитой «тридцатьчетверкой», метрах в двухстах, замаскировались снайперы. Мы их не заметили. Потом стали менять позицию. Расслабились, пошли. Я шел немного сзади. Шагов через тридцать-сорок вижу, — он взмахнул руками, ноги в коленях согнулись, падает. Рванулся к нему на помощь. Это движение спасло меня — пуля второго выстрела прошла мимо.

Поэтому все время надо было быть настороже. Днем пехота вообще предпочитала без надобности не высовываться. А мы, разведчики, зная, что опасность присутствует постоянно, научились, маскируясь, ползком, короткими перебежками как-то ее уменьшать.

Идем. Вокруг безлюдно, звуки выстрелов раздаются где-то вдали, не рядом. Чувствую, что напряженность, которая поначалу сковывала моих спутников, начинает уступать место чуть заметной вольготности. Движения становятся свободнее, голоса громче. И хотя офицеры подчиняются моим просьбам-командам, но не понимают, почему здесь надо пробежаться и лечь, а там можно идти в полный рост, зачем нужно переползать совсем маленькую ложбинку и, спрятавшись, сидеть несколько минут в воронке от авиационной бомбы.

Я не мог, да и не было времени объяснять все свои действия. Тот, кто воевал, знает, что из множества подстерегающих опасностей человек догадывается лишь об их малой толике. Эту истину я к тому времени уже усвоил.

А осторожность и трусость — это разные вещи. Выполняя обязанности проводников, а в данном случае это было именно так, мы, разведчики, были особенно осторожны и лихости, которую нам часто приписывают, не проявляли. И в этом был свой резон.

Во-первых, надо выполнить приказ, провести людей в нужное место и при этом никого не потерять.

А во-вторых, о том, как работает разведчик, знает только он сам, да еще его товарищи, с которыми он ходит на задания. В роли же проводника его работа на виду; от того, как он действует, что умеет, зависит жизнь тех, кого ему доверили. Их, конечно, предупреждают об опасностях, да еще эти опасности и преувеличивают, чтобы были внимательней и собранней — тут и перестраховаться не грех. И от этого доверие, уважение людей к тебе невольно повышается. А если хорошо провел людей, без потерь и вовремя, тебя оценят, хотя и не всегда об этом скажут. Но ты почувствуешь.

Все это — в обычной ситуации. Я же сейчас веду летчиков! И это, может быть, моя судьба! С офицерами в званиях подполковника и майора я на своем недолгом летном пути близко встречался только два раза. Майор, естественно, не этот, был начальником аэроклуба, в котором я учился, — именно от него я получил благословение летать самостоятельно. А подполковником был начальник летной школы, которую я недавно окончил. На выпускном вечере он пожал мне руку. В наших глазах он был героем, о нем ходили легенды. И, думается, большинство из них правдивые — три ордена Боевого Красного Знамени перед началом войны говорили и о его летном мастерстве, и о смелости.

Это воспоминание всколыхнуло во мне жгучее мальчишеское любопытство: а сколько и каких орденов под кожаными регланами на гимнастерках у моих спутников?

Что за чушь лезет в мою голову! О чем ты? Будь осторожен — мы выходим на открытую местность. До немцев метров двести пятьдесят — триста. Для снайпера достаточно.

Наконец добрались. Совсем недавно этот окоп был командным пунктом батальона, который потеснил немцев и продвинулся вперед. Вперед перенесли и командный пункт. А окоп еще не приобрел новых хозяев, его пока никто не успел обжить.

Мы хорошо разместились. Майор, который был, вероятно, авиационным инженером, стал налаживать связь. Подполковник обратился ко мне: «Ну, как тут у вас воздушная обстановка?»

Я, признаться, ожидал более четкого авиационно-профессионального вопроса. Но откуда подполковник мог знать, что этот давно не брившийся, усталый боец, одетый в потертый от постоянного ползания по земле пятнистый маскировочный костюм, хотя и молодой, но тоже летчик. Как он мог узнать, что их провожатый, вооруженный уже неновеньким, потерявшим заводской блеск, автоматом, умеет летать, что он может вести воздушную стрельбу и бомбометание, что он знает штурманское дело?
Истребителей прикрытия немцы не применяют. «Мессершмитты» ходят парами — охотятся.
Я ответил подполковнику, что сегодня день выдался для них не очень интересный: авиация противника пока не появлялась — видимо, немцы все силы бросили на город. Затем я довольно подробно рассказал, что обычно вражеская авиация работает практически все светлое время дня. Летают группами: Ю-87 — по восемь-девять машин, М-110 — по три-четыре. Ближние тылы наших войск бомбят, как правило, самолеты Хенкель-111 по пять-шесть машин. Штурмуют и бомбят по конкретным целям. Наверное, наводятся или с земли, или «Рамой» (ФВ-189). Действуют довольно вольготно, так как наши истребители появляются редко. Но когда они приходят, вся бомбардировочная и штурмовая авиация противника покидает поле боя. Истребителей прикрытия немцы не применяют. «Мессершмитты» ходят парами — охотятся.

Мой обстоятельный ответ подполковник выслушал внимательно, но вопросов больше не задавал. Они оба «колдовали» с рацией. Я сидел в стороне, крутил махорочные цигарки, курил одну за другой и думал свою думу.

Рассказывая о действиях немецкой авиации, я старался, чтобы во мне узнали летчика, почувствовали, что хочу вернуться. Возьмите с собой!

Но нет, не почувствовали, не признали за своего.

А я было размечтался: узнав, что я молодой летчик, подполковник обратится к моему командованию. А то, что несколько заданий, в которых я участвовал, были отмечены как удачные, командование учтет и меня отпустит.

А если бы я рассказал, как и что произошло, как хочется обратно в авиацию, и попросил? Ведь это же так просто! Да нет, не очень-то просто.

Хорошо, если бы поняли правильно. А если нет? И очень может быть, что не поняли бы — ведь не почувствовали, даже не попытались выяснить, почему пехотинец так подробно и со знанием дела рассказывает о действиях немецкой авиации.

А если бы истолковали как попытку уйти в трудное время из пехоты, с передовой, избежать опасностей? Подумали бы, что я именно этого и добиваюсь, и потому пустился в такие подробные объяснения.

Этого еще не хватало! И тут меня больно кольнула мысль о моих товарищах-разведчиках. О чем это я размечтался? Ведь если меня сейчас заберут в авиацию, в разведроте дивизии останутся всего четверо!
Я знал, что если уйду, мои разведчики ни в чем меня не упрекнут, они-то все знают. Но тень того, что я их покинул, когда им было очень тяжело, будет присутствовать.

Нет, нехорошо! Вот пришлют пополнение, тогда другое дело. Да и летчики теперь, судя по всему, будут часто бывать в дивизии. Может быть, тогда с ними и договоримся.

Пока я раскуривал да молча сидел в сторонке, летчики сделали свое дело и свернули рацию. День оказался для них довольно удачным. Правда, они не увидели, что здесь творится под бомбовым и пулеметным огнем вражеской авиации, и не имели возможности представить себе, как в этой обстановке им надо будет действовать. Но это у них еще впереди.

До штаба дивизии добрались в сумерках. Когда докладывали о выполнении задания, подполковник сказал дежурному по штабу:

— Толкового бойца вы нам дали. Место удачно выбрал. Разбирается в типах самолетов, соображает, откуда они могут заходить и как бомбить.

Дежурный коротко отозвался:

— Неудивительно: насмотрелся! Нас ведь каждый день бомбят.

Попрощавшись, я вернулся в роту. Встретил командир:

— Мы думали, летчики тебя заберут или сам попросишься.

— Разговора не было.

— Подготовь оружие. Поешь, старшина тушенку добыл и хлеба. Отдохни. Ночью в поиск пойдем. «Языка» командование требует.

Позже в роту пришло пополнение. Слякотная, мокрая осень закончилась. Быстро ударили морозы, выпал первый снег. Начиналась зима. Нам — разведчикам — выдали белые маскировочные костюмы. Дивизия втянулась в бои по окружению и ликвидации Сталинградской группировки немцев.

Время шло. Но ни мои знакомые подполковник с майором, ни кто-либо другой из авиационных офицеров в дивизии так и не появился, но надежда, хотя и стала слабее, продолжала жить.


автор - А.В. Гличев